Мы живем в честное время, когда честно говорят — поэзия не нужна! Сегодня быть поэтом — быть вольноотпущенником, вдыхать воздух свободы и социальной невостребованности. Когда не давят своды дворцов и шум ярмарочной площади, можно и не подгонять слова в созвучия. Можно просто — не писать. О тех, кто пишет…

Юрий Беридзе

Поэзия Юрия Беридзе — это культура Слова и Чувства, синтезированная в культуру Образа. Однако главное, существительное в его творчестве — именно Культура. Его личностный, нравственный и поэтический стержень заточен под давно ушедший, чуть проглядывающий из-за железного двадцатого, девятнадцатый век. Отсюда тенью и мелькают ментики и бакенбарды, отсюда и невольное доминирование раздумчивого (как и разностопного) ямба в ритме, интонации, настроении. Не отменяющего энергетики хорея. Вместе с дольником «серебряного века». Юрий Беридзе воспитан культурой русского поэтического Слова. Но при этом традиция остается в подкорке, в подсознании, в рефлексе и способе рефлексии. А на авансцене — чуткий и тонко чувствующий живой человек из плоти и крови. Именно он и только он управляет словесным инструментарием, создавая свой собственный образный мир.

Поэтический мир Юрия Беридзе наполнен скрытой символикой. И еще — архетипичными для русской поэтической традиции понятиями. Такими как Родина, Вера, Честь, Долг, Любовь… Этот понятийный ряд, как и символика, спрятаны автором за медитативностью сюжетной коллизии. Реже — за избирательно-точной предметностью. Сюжетом абсолютного большинства стихов является осмысление философских и нравственно-этических конфликтов, пропущенных через себя, через свое мировосприятие. Такая личностная ангажированность касается и сюжетов, взятых из эмпирической действительности. Жизненный опыт, накопленный Беридзе — военным журналистом, предоставляет ему богатую возможность для реализации в поэтических этюдах, набросках, натюрмортах. Благо зарифмовать путевую картинку или случайную встречу ему не составит труда. Однако поверхностной легкости у него как раз и нет. Он пропускает впечатления от внешнего мира через сито внутреннего отбора, оставляя то, что действительно цепляет его сердце и разум. И тогда «зацепившееся» проходит через трудную работу размышления и переживания. Культура Чувства — в со-переживании! Поэт берет на себя чужую боль и делает ее своей. Поэтому он с абсолютной искренностью и честностью может быть и последним «оставшимся от взвода», и писать письма из Афгана, умирать на госпитальной койке в Чечне, любить прекрасную женщину и жизнь. Разделение автора и лирического героя невозможно — без смертельной травмы для обоих. В процессе размышлений и переживаний происходит наполнение каркаса впечатлений — и его собственным опытом, и опытом предшественников, знаниями и Любовью. Так подсознательно в его поэзию входит глубина Времени и устраивается скромно в уголке. Это несуетное присутствие и позволяет автору спокойно обходиться без пафоса и громких призывов. Позволяет обходиться оглушительной тишиной простого слова. И символизированные понятия — Родина! Вера! Долг! — присутствуют незримо в его стихах. Как и неизменные — Честь и Любовь! Отсутствие пафоса, конечно, объясняется и человеческой соразмерностью автора — поэт равновелик себе. Он очень четко ощущает собственные границы, пределы своих возможностей. В этих пределах он — демиург! Но, житейский и человеческий опыт, останавливает его от нарушения пропорций. Тоже часть внутренней культуры! Умение держать себя в себе — однозначное богатство личности. Сдержанность Офицера и Мужчины, учитывая пульсирующую щедрость южной природы, наделяет его всеми качествами Рыцаря (редкий дар в наше время). Это и трепетное отношение к Женщине в стихах, и не менее трепетное, глубокое чувство к Родине. Для Юрия Беридзе понятие Родина — это судьба, присяга, долг, верность. Его судьба — Россия. Но и Грузия — Родина. Для поэта антиномичность понятия Родина — источник боли и трагизма. Снять боль «разделения царства в себе» просто невозможно. Возможно лишь утешение через Веру и через погружение в Историю. История и Вера примиряют его с собой и собственной болью — как с испытанием, через которое должно пройти народам. Отсюда его печально-мудрый оптимизм. Отсюда же современность в его стихах пронизана исторической глубиной, а размышления об Истории — так современны. Разговор Поэта со Временем предельно интимен и по библейски прост. Это по сути — диалог с самим собой. Рождающий зерна Истин. С неизвестной дальнейшей судьбой.

Поэзия Юрия Беридзе — это русский литературный язык. Тот самый, который от Пушкина и далее. Минуя революционные эксперименты с границами нормы. Такая классичность, скорее, идет от личности автора и его внутренних критериев и предпочтений. Она же автора и характеризует. Эксперименты Юрия Беридзе — не языкового, а стилевого качества. Ему не только не чуждо стилизаторство, но и даже доставляет удовольствие ролевая игра образов — с просторечными монологами, с изощренной куртуазностью, с фольклорной стихией… Такие эксперименты показывают богатство потенциальных возможностей автора. Умение пройти по краю, не пересекая границ, очередное свидетельство о культуре личности. Чувственный же отзвук у читателя — свидетельство о поэтической подлинности. Что по сути и является главным.

• http://okopka.ru/b/beridze_j_w/

«Афганские четки» Михаила Кошкоша

Двадцать лет назад советские войска ушли из Афганистана. Но на обочинах горных дорог остались не только остовы сгоревших машин и подорванных танков. За хребты Гиндукуша зацепилась молодость и судьба десятков тысяч парней. Вот и для Михаила Кошкоша Афганистан стал рубежом, точкой отсчета — не только жизни, но и творчества.

В его сознание навсегда впечатались афганская пыль и глиняные дувалы кишлаков, вспышка подрыва и горячечный бред на госпитальной койке. Время не отдаляет от прошлого, а память вновь и вновь возвращает к пережитому, делая отчетливей и острей картины армейской службы на обыкновенной войне. Детализация — часть художественного видения поэта, укрупняющая общую образную картину. Но именно часть, потому что основой его поэтики является выразительность, экспрессивность переживаемого. Изображения — дополняют чувственную рефлексию. Размышления — углубляют. Все вместе — составляют художественный мир поэзии Михаила Кошкоша.

В «Афганских четках» поэт возвращается к себе двадцатилетнему. Он перебирает зримый калейдоскоп картин своего личного Афгана и заново переживает чувственный и ценностный катаклизм. И если эмоциональные потрясения буквально переворачивают, прожигают душу болью и страданием, то ценностные представления остаются неизменными в своей человечности и сострадательности. И каждый образ автор буквально пропускает через себя — сгорая в «броне» и падающем вертолете, умирая вместе с афганским стариком в разрушенном кишлаке и в бинтах медсанбата, сжимая ребристость гранаты и перебирая последние патроны. И везде он предельно открыт и честен — перед собой, читателем и Небом. Поэтому откровенность его стихов привносит характер откровения. Человека на войне. Война, по сути своей, всегда одинакова. Человек — разный. Или ведет себя по-разному. Лирический герой Кошкоша — человек с достоинством. Это помогает определиться в ситуации, сделать выбор. А выжить — помогает любовь. С любовью к жизни и к женщине проходит автор и его герой через войну. Чтобы остаться самим собой — тогда и сейчас. И предъявить этому жестокому миру историю одной человеческой души. Неизменной в своей человечности.

«Афганские четки» — это еще и история возвращения с войны. Хотя, кажется, вернуться невозможно — война внутри, она въелась под кожу. Это война возвращается в ночных кошмарах — бесконечным повторяющимся боем. Тем не менее, каждое стихотворение — это победа над войной. В себе. Это исцеление. И урок. На возможное будущее.

Экспрессивная поэтика Михаила Кошкоша монохромна. Но это не лишает ее убедительности. Скорее, наоборот — однотонность цвета и интонации наиболее точно передают состояние человека на войне. И ее восприятие человеком — как меняющейся обыденности. Резкая смена, внезапность боя, вспышка, боль — и снова монотонный пейзаж и застывшее время. И беззащитное доверие судьбе — за полным отсутствием выбора. Точнее, выбор — в принятии судьбы. Ее бед и радостей. И рефлективном осмыслении прожитого и пережитого. Где самым значимым и весомым оказывается афганское время. Которое до сих пор рифмует память. И в этих внешне простых словах Кошкош непроизвольно говорит больше и глубже об Афгане, чем все историки и политологи вместе взятые. Потому что в его стихах — ПРАВДА человека и его судьбы, складывающаяся в судьбу целого поколения бывшей державы.

• http://okopka.ru/k/koshkosh_mihail_wladimirowich/

Игорь Некрасов

Игорь Некрасов — универсальный поэт. Универсальный — значит всеобъемлющий. Или почти всеобъемлющий. Или просто — стремящийся к универсуму. Это стремление — основная характеристика поэтики Некрасова. Как и романтизм. Тот самый — изначальный, йенский. С его двоемирием, с дихотомией души и тела, земного и небесного, сакрального и профанного и — наивно-упертой устремленностью к Идеалу. Как и понимание Художника, максимально приближенного к универсуму, высшей формой развития Человека.

Но не Йеной единой. В его поэтических эскападах, в желании дотронуться до края и заглянуть за — незримо присутствует бунтарство Байрона и, особенно, Шелли — с его экспериментальным экстремизмом. Это — базис, эстетическая основа, может до конца им самим и не осознающаяся. Собственно же Некрасов — это «серебряный век». Тот, что шел вслед за строгостью классицизма — от акмеизма и вплоть до Бродского, перевернувшего последнюю страничку его книги.

При этом Некрасов — жадный. Поэтически жадный. Но не анемичной всеядностью, а стремлением попробовать всё, оценить на вкус, зуб, язык. Раздумчиво прожевать. Проглотить. Иногда — сплюнуть. Способ все попробовать — Игра. В своих поэтических играх он сопрягает формы и размеры, переставляет слова, ищет звуки, добиваясь чего-то, лишь ему ведомого. Хотя его тайна — на поверхности. Он стремится к абсолютному совершенству. Но абсолют — это одиночество на вершине. И тут Некрасов демонстрирует бесстрашие, изображая равнодушие к «хуле и клевете», «Крыму и Рыму». Он вообще любит изображать равнодушного демиурга, пряча за маской отчужденности живые чувства. А то, что он живой, нет сомненья. Да и частенько срывается небожитель в человеческое, слишком человеческое. Ибо азартен и раним. Да и «поэтическая жадность» переплескивает границы олимпийских вершин — к земле, лозе и чернозёму.

«Жадность» Некрасова соединяет, или пытается соединить, два почти противоположных начала — изобразительное и выразительное. Изобразительное в его поэзии организовано живописью, выразительное — музыкой. Точнее, их законами. Именно отсюда у «законника» Некрасова классическая строгость и гармония. Но он не только знает — еще и чувствует. У него есть, идущий от музыкальности, талант слышать мелодию Слова. Он воспринимает только Гармонию — любая фальшивая нота вызывает резкое отторжение, взрыв. Это не только поэтический максимализм, но и такое устройство организма со слуховым аппаратом. Занимающее в природе его логики причинное место, а не следственное действие.

Стремление к поэтической универсальности у него не только техническое, но и мировоззренческое. Элементарность классического дуализма его уже не удовлетворяет. Он хочет сам быть мерилом природы вещей, хранителем равновесия. Которое выстраивает на свой прищур. Кажется, что он идет вслед за классической строкой — «Поэзия не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра». Чтобы выстраивать ту меру вещей, где он и Ангел и Демон одновременно. И еще — нечто большее. Он не только буйствующий Моцарт импровизации и отчужденно-строгий Сальери, но и единство двух стихий. Как и борьба противоположностей. Такой разный. Возможный лишь при отточенной и виртуозной технике стиха. Форма у него оттачивается через импровизацию. Вроде бы обычный тренинг, но для Некрасова это еще и потаенная попытка варьировать дорогу к всё тому же Идеалу. А вдруг?

В своих импровизациях он позволяет себе практически всё, у него развязаны руки — и вот он ногтем скребет по позолоте «серебряного века», вот он выбивает из клавиш атональность звучания, вот он по-брейгелевски гипертрофирует пропорции рисунка. А вдруг?

Он пытается отхватить кусок и от гармонии, и от хаоса — и еще при этом хочет понаблюдать за процессом. Если было бы возможно, он не только бы сымпровизировал на струне скрипки Паганини, но и вообще бы — сыграл без струн! Его не страшит декомпрессия перепадов между мифологией Парнаса и навозом огорода — всё почва! Он может быть изощренно-сложным и предельно простым — ничто его не пугает. Единственное, чего он боится до озноба — банальности. Хотя не прочь и сыграть с ней. Не впадая в пошлость.

Такую свободу могут позволить себе безумцы и Поэты. А разве он не Поэт? Хотя об этом судят не только по задранной планке, но и по результату. Текущий век покажет…

• http://artofwar.ru/n/nekrasow_i_p/

Метки: Игорь Некрасов, Критика, литература, Михаил Кошкош, поэзия, Юрий Беридзе